ОДЕССКАЯ БИЕННАЛЕ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА - Самоуправление: культурная эволюция vs революция

15.03 М. Рашковецкий

Говоря о проблематике проекта «Самоуправление», необходимо одновременно удерживать во внимании три его составляющие.
Это эстетическая проблематика (ведь мы четко указали, что проект реализуется в поле искусства).

Это проблемы социо-культурные, в том числе, социально-политические.

И, наконец, это проблемы экономические, в том числе, и прямо касающиеся экономики предлагаемого проекта.

Ставя ударение на слово «одновременно», я отнюдь не имею в виду цезарианские таланты совершать различные по своей природе и целям действия в одно и то же мгновение. Речь идет об элементарной невозможности адекватного рассмотрения каждого из трех аспектов в отрыве от остальных. (И тут мы сразу можем отметить, что целостность – это одна из эстетических категорий.)

Приведу пример – твоя дискуссия с Н. Каданом по поводу достоинств и недостатков партиципаторных и репрезентационнных форм современного искусства. Вопрос этот («как делать?») интересный, и мы обязательно к нему вернемся. Но как только в сравнительном анализе и, тем более, в оценке этих форм мы забываем о вопросах «что делать?», «для чего» и «для кого», то дискуссия сразу приобретает схоластический характер.

Откровенно признаюсь, более всего меня тревожит по-прежнему сохраняющийся разрыв (если не сказать - пропасть) между талантливыми представителями современного искусства и отечественной массовой аудиторией. Такая ситуация для художников, стремящихся работать ответственно и профессионально, оборачивается, по сути, всего лишь двумя возможными вариантами. Первый - ориентироваться на целевую группу «международного contemporary art» со всеми ее достоинствами (развитая система грантовских поддержек и наличие образовательных институций, где такие художники могут применить свои способности, зарабатывая на хлеб насущный, и т.п.). И со всеми ее недостатками, о которых мы, надеюсь, поговорим позже. Второй вариант – ориентация на местный арт-рынок, крайне узкий и, как говорится, «чреватый». Это не значит, что я призываю художников «опускаться» до уровня «масскульта». Я просто предлагаю им задуматься о том, для кого (а не «на кого») они работают. Конечно, художник в первую очередь работает для себя, он «самореализуется», но полнота самореализации не может быть не связана с реципиентом, хотя бы воображаемым. Меня очень удивляет непрекращающаяся критика так называемой спектактулярности, порой прямая, порой подспудная («два пишем, три – в уме»). Как по мне, то без элементов спектактулярности искусство вообще невозможно.

Возьму в качестве союзника Н. Чернышевского, которого сложно упрекнуть в «продажности». В романе «Что делать?» он использует традиционные приемы «вовлечения», прежде всего – авантюрно-мелодраматический сюжет. Тот самый прием, который во многом обеспечивает интерес массовой аудитории, например, и к фильмам Голливуда, и к продукции Болливуда. Скажем больше, «завлечение» читателя, зрителя, слушателя - извечная цель и мечта искусства.

Кажется, Гете восклицал: «О каком читателе мечтаю я? О таком, который меня, себя и целый мир забыл, и весь бы жил в произведении моем!». Ага, возразят мне оппоненты, значит, ты хочешь уподобить искусство наркотику, «опиуму для народа». Ты хочешь узаконить в искусстве одно из средств манипуляции сознанием масс! Возражать считаю бессмысленным – без элементов введения в трансовое состояние и, соответственно, без элементов манипуляции (воздействия, влияния) искусство просто не существует, как не бывает дождя без влаги. Другое дело, как производится эта «операция» и для чего.

Возвращаясь к Чернышевскому, напомним, что он использует банальный прием вовлечения и одновременно,дистанцируется, остраняется, иронизирует над ним, инновационно вводя в нарратив фигуру «проницательного читателя» как метафору субъекта массовой культуры. Но это не мешает автору, даже после изгнания «проницательного читателя», поддерживать контакт с «истинным читателем» не без эксплуатации все тех же простых вопросов - «а что дальше будет?», «а чем дело кончится?». Позднее, по-другому и для других целей этот прием использовал Толстой, Шкловский придумал термин остраннение, типографская ошибка превратила этот термин в остранение, а коммунист Брехт построил на контрапункте вовлечения и открытого «разоблачения» этих приемов эстетическую систему, о которой совсем не следует забывать сегодня.

Неимоверное количество критиков писали о художественной некомпетентности романа «Что делать?». При этом они даже не обращали внимание на слова автора о том, что писать романы он не умеет (хотя, по его же словам, делает это лучше чем подавляющее большинство романистов). Естественно, то, что роман стал бестселлером (в самом буквальном экономическом смысле этого слова), критики ставили ему в вину, либо в вину убогого вкуса массового читателя.

Но ведь тут речь идет о литературе, а мы занимаемся визуальным искусством, для которого «литературность» есть смертный грех! И ведь, сколько уже говорилось и писалось о том, что нарративность сама по себе ни плоха, ни хороша, это всего лишь один из художественных приемов, оценивать который можно только системно. А все равно «три пишем, два в уме» - не изгнать из подсознания нашего художественного сообщества отвращения и страха перед «литературностью». И что самое смешное, такая идиосинкразия сформировалась от неприятия позднего худфондовского «социалистического реализма», продукции, в котором нарративность на самом деле была редуцирована до предела (или даже до «беспредела»). Абстрактное искусство, к примеру, по сравнению с таким совком - это супернарратив, кто не верит, перечитайте «О духовном в искусстве» или поэзо-статьи Малевича о супрематизме.

Кстати, инновативность, о которой мы все так печемся, тоже не более, чем один из художественных приемов введения реципиента в трансовое состояние. А «неофобия» массового зрителя – естественная реакция, причем реакция эстетическая, и ее не следует бояться. Гораздо неприятнее массовое безразличие, неразличение, равнодушие к инновациям, и тут может возникать вопрос, является ли это равнодушие недостатком аудитории, или художественным просчетом новатора. А это в свою очередь, связано с вопросом, «что», «для чего» и «для кого».